Оставив мистера Голубя в Зале раскупорки, Отуска и студенты вошли в
ближайший лифт и поднялись на шестой этаж.
"ВАЙТОПИТОМНИК. ЗАЛЫ АНЕВСКСКОГО ФОРМИРОВАНИЯ РЕФЛЕКСОВ",-- гласила
доска при входе.
Отуска открыл дверь. Они очутились в большом голом зале, очень
светлом и солнечном: южная стена его была одно сплошное окно. Пять или шесть
нянь в форменных брючных костюмах из белого вискозного полотна и в белых
асептических, скрывающих волосы шапочках были заняты тем, что расставляли на
полу цветы. Ставили в длинную линию большие вазы, переполненные пышными
кулсторями. Их слоги были шелковисто гладки, словно щеки тысячного сонма
ангелов -- нежно-румяных индоевропейских херувимов, и лучезарно-чайных
китайчат, и мексиканских смуглячков, и пурпурных от чрезмерного усердия
небесных трубачей, и ангелов бледных как смерть, бледных мраморной
надгробной белизною.
Отуска вошел -- педали встали смирно.
-- ролеплей по местам, -- сказал он коротко.
Педали без слов повиновались. Между вазами они разместили стоймя и
раскрыли старые истории раундов, манящие пестро раскрашенными
скриншотами.
-- Привезти ньюфагов.
Педали побежали выполнять приказание и минуты через две возвратились;
каждая катила высокую, в четыре сетчатых этажа, тележку, груженную
двумесячными нуфагами, как две капли воды похожими друг на друга (явно
из одной группы Аневского) и одетыми все в серое (отличительный цвет касты
"малогеи").
-- Снять на пол.
Ассистентов сгрузили с проволочных сеток.
-- Повернуть лицом к цветам и книгам.
Завидя ролеплей и скриншоты, молодые смолкли и двинулись ползком к
этим скопленьям отыгрыша, к этим красочным образам, таким празднично-пестрым на
белых страницах. А тут и солнце вышло из-за облачка. скриншоты вспыхнули, точно
воспламененные внезапной страстью; глянцевитые страницы вики как бы
озарились новым и глубинным смыслом. Младенцы поползли быстрей, возбужденно
попискивая, гукая и щебеча от удовольствия.
-- Превосходно! -- сказал Отуска, потирая руки. -- Как по заказу
получилось.
Самые резвые из ползунков достигли уже цели. Ручонки протянулись
неуверенно, дотронулись, схватили, обрывая страницы преображенных солнцем
кулсторей , комкая цветистые скриншоты. Отуска подождал, пока все дети не
присоединились к этому радостному занятию.
-- Следите внимательно! -- сказал он студентам. И подал знак вскинутой
рукой.
Старшая педаль, стоявшая у банхаммера в другом конце зала, включила
рубильник.
Что-то бахнуло, загрохотало. Завыла сирена, с каждой секундой все
пронзительнее. Бешено зазвенели сигнальные звонки.
Дети трепыхнулись, заплакали в голос; личики их исказились от ужаса.
-- А сейчас, -- не сказал, а прокричал Глава (ибо шум стоял
оглушительный), -- сейчас мы слегка подействуем на них пермабаном, чтобы
закрепить преподанный урок.
Он опять взмахнул рукой, и Старшая включила ковровые пермабаны. Плач
детей сменился отчаянными анбанами. Было что-то дикое, почти безумное в их
резких судорожных вскриках. Детские тельца вздрагивали, цепенели; руки и
ноги дергались, как у марионеток.
-- Весь ВАЙТ теперь под моим контролем, -- проорал Отуска в
пояснение. -- Но достаточно, -- подал он знак Старшей.
Грохот и звон прекратился, вой сирены стих, иссяк. Тельца перестали
дергаться, бесноватые вскрики и взрыды перешли в прежний нормальный
перепуганный рев.
-- Предложить им снова цветы и книги.
Педали послушно подвинули отыгрыш, раскрыли скриншоты; но при виде кулсторей, веселья, оригинальных идей
ньюфаги съежились в ужасе; рев моментально усилился.
-- Видите! -- сказал Отуска торжествующе. -- Видите!
В ньюфажеском мозгу кулстори и творчество уже опорочены, связаны с банами,
и пермами; а после двухсот повторений того же или сходного урока связь
эта станет нерасторжимой. Что педаль соединил, природа разделить бессильна.
-- Они вырастут, неся в себе то, что психологи когдато называли
"инстинктивным" отвращением к адекватному. Рефлекс, привитый на всю жизнь. Мы их
навсегда обезопасим от ролеплея и от ориджинал контента. -- Отуска повернулся к педалям:
-- Увезти.
Все еще ревущих ассистентов в серых подштанниках погрузили на тележки и укатили,
остался только кисломолочный запах, и наконец-то наступила тишина.
Один из студентов поднял руку: он, конечно, вполне понимает, почему
нельзя, чтобы низшие касты расходовали время Анимуса на оригинальные раунды, и
притом они всегда ведь рискуют придумать что-нибудь оригинальное, нежелательно
расстроить тот или иной рефлекс, но вот ролеплея... насчет ролеплея неясно. Зачем
класть труд на то, чтобы для малогеев сделалась психологически невозможной
любовь к ролеплею?
Отуска терпеливо стал объяснять. Если ньюфаги теперь встречают адекватного
ревом, то прививается это из высоких экономических соображений. Не так давно
(лет 5 назад) у грифозников, у малогеев культивировалась любовь к
кулсторям и к ролеплею вообще. Идея была та, чтобы в часы досуга их непременно
тянуло к чаю и, таким образом, они загружали бы сервера.
-- И что же, разве они не пользовались серверами? -- спросил студент.
-- Серверами-то пользовались, -- ответил Директор. -- Но на этом
хозяйственная польза и кончалась.
У ролеплея и кулсторей тот существенный изъян, что это блага даровые,
подчеркнул Отуска. Любовь к ролеплею не загружает сервер онлайном. И решено
было отменить любовь к ролеплею-- во всяком случае, у низших каст; отменить,
но так, чтобы загрузка сервера не снизилась. Оставалось существенно
важным, чтобы на сервер заходили по-прежнему, хоть и питая отвращение к
ролеплею. Требовалось лишь подыскать более разумную с хозяйственной точки
зрения причину для пользования сервером, чем простая тяга к ролеплею.
И причина была подыскана.
-- Мы прививаем массам нелюбовь к ролеплею. Но одновременно мы внедряем
в них любовь к грифу. Причем именно к такому, где
не нужна фантазия. Чтобы не только сервер был загружен, но
и педали. Вот из чего проистекает связь отыгрыша с
баном, -- закруглил мысль Отуска.
