Пожалуй мой первый завершенный и почти доведенный до ума рассказ, так что буду рад обильным говнометаниям, которые все мы любезно назовем критикой.
И еще хочу сказать спасибо двум хорошим людям, которые оценивали и исправляли.
Торопится. Куда ей так лететь? Эта туча, заметно обгонявшая своих соратников, скрылась за далекими холмами. Как же эти облака напоминают мне людей. Одни плавно плывут по небу, другие же летят быстрее – возможно думают что идут против течения. В конце-концов все вы закончите одинаково, а потом начнете опять. Вон та похожа на два растопыренных пальца взрослого человека: длинные, худощавые и малость крючковаты. Минута прошла и они уже напоминают короткие пухлые пальцы младенца, но как была темной – так и осталась. А прошлой весной собрались, бушевали, и водоворотом обрушились на землю, вырывая и деревья с корнями, и крыши с жильцами.
Но опять я засиделся, а работа никуда не делась. Было свежее, слегка морозное утро. Пахло дождем когда я направился к умывальнику. Из зеркала на меня смотрел мужчина лет тридцати, с каштановыми волосами и голубыми глазами. Легкая щетина, пара царапин на щеках – все тот же человек, что и десять лет назад. А может и десять лет вперед, посмотрим. Холодная вода прогнала остатки дремы, и придала шагам уверенности. Стряхнув с ботинок комки грязи, бодро зашагал со двора к храму, поглядывая на облако, плавно следовавшее в сторону того же храма. Может ты и есть то облако, которое все зовут Рудигер: простой землекоп из какой-нибудь простой облачной деревни, а точнее сказать – дыры.
Через десять минут я уже был на пороге храма Ги. Высокое, на первый взгляд, сооружение из камня. На округлой верхушке свисал шар на цепи, напоминавший солдатский цеп, которым они лихо ломали черепа как и противника, так и свои собственные. Ветер покачивал его из стороны в сторону уже не один десяток лет, и столько же будет. Проповедь уже началась, за дверью монотонный и хриплый голос преподобного опять рассказывал про призмы, душу и прочее. Я тем временем достал метлу и принялся вычищать порог, потом дошел до крипты, которая была, грубо говоря, в подвале. Спустился и принялся выметать, держа подсвечник в левой руке, ухватив метру правой рукой и прижав ее к себе локтем. Паутина потрескивала, когда пламя свечи добиралось до нее, пауки мигом убегали по углам, где и представали перед судом метлы за несовершенные злодеяния. Я насвистывая старого-доброго «Пьяного матроса» протирая бальзамы и мази для мертвых. Хм, это еще что? На одном из флаконов были следы от пальцев. Зеленый, это что у нас там было? Старая надпись была настолько засаленна и затерта, что даже если бы я и умел читать, то все ровно бы не узнал. Наверняка преподобный опять тут на хмельную голову искал мою вишневую настойку. Ах, если бы он только знал про достающийся блок возле северного гроба.
Самодовольно улыбаясь я закончил еженедельную уборку крипты и отправился на свежий воздух. Прихожане уже шли работать. Их ждало поле и будет ждать их детей, и детей их детей. Никуда им не деться от этого, как и мне от этой метлы. В мою сторону они даже не смотрели, в отличии от преподобного. Ох черт, этот взгляд я знаю. Опять он опрокинул ночной горшок. Не было печали, как говорится.
- Утро доброе, Руди. Вижу ты уже занялся чисткой, видит бог – это правильно. Я всегда замечал в тебе трудолюбивого славного мужика. Теперь приберись в здании и в моих покоях, любезный Руди. - прохрипел преподобный, неотрывно смотря в мои глаза. Главное — дышать носом, тогда точно не учует. - Я знаю что ты вчера заглядывал в таверну, - прочел мои мысли, старый черт. - но сегодня я не буду упрекать тебя, просто делай свою работу. А потом отправляйся к Лукреции, у нее третий сын ночью умер. Не забудь тряпки.
- Хворь опять добралась до детей? - пробубнил я, хотя и сам знал ответ.
- А она никогда от них и не отходила. Женщина, быть может, будет не в себе. Ты знаешь что делать. - продолжил преподобный, но теперь его хрип напоминал шипение какой-нибудь морской твари.
- Знаю, преподобный, знаю. Надеюсь у вас есть еще кофе?
- Отчего же ему не быть? - кивнул собеседник, махнув рукой в сторону двери в храм.
Я вымел храм, отмыл содержимое души преподобного, и по совместительству его ночного горшка, с пола его комнаты. Скромная комната, если ее можно так назвать. Без окон, одна дверь, которая только и держится на благословении Ги, один подсвечник, полностью залитый воском, тумба на которой он стоит тоже была усеяна каплями воска. Чего это ему не спалось? Один гобелен с изображением пророка Корвина, хоть святой так и не уберег ткань от вида половика в публичном доме, и конечно же кровать. Кровать была что надо — двухместная, опрятно застелена, чистые простыни, добротно набитый матрас и ухоженные подушки. А тот факт что она тут стояла впритык к трем стенам — это было уже мелочью. Да и неясно было каким же образом худощавый ее сюда засунул – в дверной проем она навряд пролазила.
Заварив крепкий кофе, уселся на ступеньках порога и неторопливо сделал первый глоток, глядя на дом Лукреции. Женщина была сомнительных нравов: семеро детей, три мужчины которые навещают ее по разным дням, да и едут из соседних сел; два быка и одна корова. Хотя нет, детей уже четверо. Плюс одного загнали на службу армии. Выходит трое. Значит когда я приду за телом, на меня набросится сумасшедшая блондинка, лет сорока, и три ее сына. Да и все еще, наверняка, болеющие. А лупить то их не хочется, но и осмотреть себя за милую душу не дадут. Как бы еще мужиков своих не натравила, гадюка.
Допив кружечку, я поставил ее на место и закинув в телегу маску, дубину и покрывало, отправился к пункту назначения, провожаемый взором преподобного. Чего уставился, коршун? Поди уже заждался падаль к столу, или что ты там с мертвыми детьми делать вздумал. И как бы не старался я гнать грязные мысли про Преподобного и его увлечения, отвлечь меня смогло только небо, а точнее его постоянные кочевники. Только посмотрит: облако опять летит мне в след, прямо к дому горестной матери. Облако было кучерявым, белым, постепенно расплывающимся. И внутри у меня тоже все расплывалось. Нет, не от мертвого ребенка, просто кофе у преподобного был на редкость дерьмовым. К детям уже давно привык, такой у нас мир – дети гибнут, кофе ужасный, мужики читать не умеют, только и делают что землю насилуют, кабаки опустошают да на облака глядят.
Подходя к покосившейся оградке я глядел в окна, хоть все они и были завешены шторами. Нет, это не шторы — это насмешки над белым цветом и, позвольте заметить, довольно грубые насмешки. Во дворе вроде никого не было, только собачья будка пустует, да удивительно качественная дубовая скамья, которая пожалуй была не только красивее самой Лукреции, но и более резвее в постели. Я поставил телегу возле скамьи и постучал в окно. Тишина. Повторив процедуру, было решено что стоит проверить сарай. Тот оказался заперт на замок, да и внутри никого не было слышно. Нет, не стала бы она запирать своих детей там. Что-то скрипнуло позади, заставив меня резко обернуться. Помнится при Берхерне именно так я спасся от копья меж лопаток. Однако сейчас спина решила что эта идея была не очень, так что помянув матушку, я оперся о ненадежный сарайчик. И что это за скрип? Как оказалось – это собака вернулась под свою крышу. Ты погляди — даже не лает. Псине совершенно плевать что кто-то пришел на его землю, наверное оно и к лучшему. Итак, раз уж даже в сарае никого нет, остается только дом. Либо же они собрали вещи и отчалили, что было бы лучше всего. Я одел перчатки и маску, прихватил с телеги дубину и пошел к порогу. Спокойно, Руди, ты же у нас джентльмен, веди себя подобающе. Я вежливо постучал в дверь, и ответом мне послужила лишь тишина. Руди, ты же хочешь быть джентльменом, мать твою, а не неотесанным мужланом. Давай, ты же можешь сделать все как подобает. Постучал опять, в этот раз решительней... ногой... прямо под замок. Издав жалобный треск дверь открылась, хотя этот треск я заглушил крепким словцом, приложив руку к пояснице. Но даже после всей этой симфонии золотого века человечества в доме никто не откликнулся. В самом доме было, пожалуй, не намного лучше чем в сарае неподалеку. Однако нужно отдать шельме должное — еды хватало, вещи были постираны, кровати заправлены. Дом поделен на четыре комнаты: в первой печь, коромысло да наполненная бадья; второй комнатой была спальня, со стоявшими в ней тремя более-менее пригодными для сна кроватями, да, сделанный из какого-то камня шкаф; третья комната была почти пустым помещением, в котором на полу рассыпана земля и разбросаны простыни. Из мебели вообще ничего не было, окно надежно закрыто занавеской, углы которой надежно вбиты гвоздями в раму. К чему такая секретность?; и последнее помещение представляло собой обеденную, или что-то сродни того. По центру стоял стол покрытый зазубринами и пошерхший под давлением времени. Сам стол стоял у окна. Пять стульев располагались как в зале пиршеств: четыре стула стояли вдоль стола и один напротив окна. Хм, как раз то место было подготовлено к обеду. В тарелке была какая-то похлебка, подле лежал кусок хлеба и ложка. Как думаешь, Руди, никто не будет против если ты пообедаешь? О, конечно же никто, только три голодающих ребенка, и их мать-сука. Хоть тогда я и пытался гнать ненужные мысли, они все ровно мешали сосредоточится на деле. Эх, были же времена. Но я отвлекся, а важно то, что в дом пустовал, при этом в нем была еда, накрыто для единственного человека, да и вещи не покинули своих мест. Не похоже что кто-то решил оставить дом. Прогулявшись по комнатам еще несколько раз, я так ничего и не нашел. Никаких зацепок которые бы говорили о Лукреции и ее детворе. Вернувшись в столовую я испытывал такое странное чувство, словно что-то у меня под носом важное. Бог свидетель — я почти половину часа пробыл в той комнате, вынюхивая каждый угол. После такой кропотливой работы я решил что заслужил тарелочку грибной похлебки, в конце-концов не пропадать же добру. На удивление блюдо было теплым, хлеб мягким, но сразу на это внимание я не обратил, а был уже весь был в воспоминаниях. Этот дом мне опять напомнил о войне. После головомойки под Ручейками командующий дал добро на грабеж. На самом деле мы никогда не были благородными войнами, а остатки войска после той бойни были готовы сожрать собственные мечи, так что грабеж был бы в любом случае, просто если бы добро не дали. Вспомнилось как мы с Рыжим и Лютером вломились в добротный домик. Хоть наши и победили в битве, некоторые из солдат противника все же смогли дать деру назад, по хорошему счету, должны были бежать и дальше. Но хозяин, видимо, был не шибко умный, так что наша встреча состоялась возле печки. Женщина вылазила в окно, в то время как он с мечом наизготове ждал незваных гостей. Простоял он не долго, ровно до того момента как Лютер сделал обманный выпад. Старый добрый прием, когда воин делает нарочито резкий и неуклюжий скачек на одну ногу, стараясь якобы проколоть соперника. И хозяин, которому оставалось жить в этом мире не дольше минуты, поверил. Он быстро замахнулся, но издал только резкий хриплый выдох. Во лбу у непутевого рубаки торчал топор, который Лютер приберег в свободной руке. В тот день мы больше никого не убивали, а только ели да пили. И я испытывал такое странное чувство, которое приятным трудно было назвать, но и плохим оно точно не было. Серое, я бы сказал, да с запахом сырости. Дай бог вы понимаете что я хочу вам донести, дорогие мои. И вот, доедая суп, меня не покидало это подозрительное ощущение.
Выходя из пустого дома и прикрывая испорченную дверь, я положил вещи на телегу. Собака проводила меня взглядом до забора, после чего вернулась к кости, которая выглядела более жизнерадостно нежели сама собака. По пути к храму мне повстречались парочка односельчан, по взглядам которых было понятно что грязь под ногами они ради видеть больше чем мою рожу. Я представил как же выгляжу со стороны: могильщик с телегой в которой лежат вещи для работы с живыми людьми; могильщик который одарил тебя угрюмым взглядом, словно ты уже труп и он думает куда бы тебя пристроить; мужик который раньше убивал людей, и глядя на его небритую харю и самодовольную ухмылку, думается что и сейчас бы он не против взяться за меч. Они всегда на меня так смотрят, не сомневаюсь что и в голове у них именно эти мысли... если там вообще что-нибудь есть, конечно же. Обычно в глаза мне никто не смотрит, разве что Преподобный, а стоило мне фыркнуть, как прохожие напряглись до волоса в заднице. А я продолжал идти, довольно улыбаясь и напевая у себя в голове старые песни.
***
На следующий день все повторилось: облака, легкий налет похмелья, проверка здоровых людей, улыбки прохожим. Вот только за здорово живешь пообедать возможности не выпало, хоть я и заглядывал в дом Лукреции.
С момента описанных событий прошла неделя и добрый люд принялся покинутый дом медленно, но уверенно, разбирать на полезные в нелегком быту вещи. Первой вынесли скамью, что не удивительно. И вынесли бы всякие засранцы, если бы культурно просвещенный Рудигер не сделал это раньше. Еще я прихватил с собой пару тарелок и добротное одеяльце, и с фирменной самодовольной улыбкой унес все это барахло домой, мило улыбаясь прохожим. Мило ровно настолько, насколько это умеет делать могильщик-мародер, но это уже значения не имело, так как в наш час любая улыбка просто так считалась экзотикой. «Авось дурак, иль мамка в детстве в своих руках кривых не удержала, да и шлепнула его с крыльца о край ступени» - частенько говорили про таких вот оптимистов.
По привычке я поглядел вверх, но в этот день что-то было не так. Ни единого облачка. Ну, то есть облака были, но как-то далековато, хотя обычно несколько всегда были моими спутникоми. Мда-а-а-а. Последнее облачко, напоминающее не самый приличный жест среднего пальца, скрылся за горами. А ты чего хотел, а? Это тебе не культурное общество города, где хитрым ворам везде улыбаются, кланяются и смоленых бычков по пятницам приносят. Мы с ворами чего творим, м? Руки рубим, на кол сажаем, в кострах сжигаем, свиней ими кормим, да и вообще для вора у нас всегда забава найдется. Хоть и существует четкая грань между воровством и законным мародерством, у нас были случаи недопонимания. А нужно же как в цивилизованном мире с ворами: холить, лелеять, ублажать их, чины вручать, памятники ставить и лоб в кровь о землю разбивать, коль один из таких заглянул к вам. Может и мне поехать? Раз уж с ворами у них так, то с честными людьми как с богами должны. Коль уж если и могильщиком пристроюсь, то заживу! Смерть, она же смерть. Плевала она на города, на чины, на праведность плевала. Да и вообще в городах намного больше людей, так почему бы и не мереть им чаще? Вот там наверное вообще от клиентуры отбоя не будет. Помню когда с похода возвращались, то заглядывали на могилу дочери одного товарища, что была на окраине того гигантского захоронения. Вот там мертвых было больше, чем в нашей дыре когда-либо было живых.
Устроив новенькую добротную скамью на кухне и нарубив старую на дрова, я бережно расставил остальные обновки и перестелил постель. Остаток дня можно было провести с пользой, так что самое время отправляться в кабак, пусть солнце была еще высоко.
Когда меня занесло в это пропахшее пивом заведение, тут было всего пара-тройка посетителей, а людей еще меньше. Двое скотов похрапывали за ближайшим к выходу столом, опрокинутая кружка валялась на краю стола, а пролитое содержимое уже впиталось в седую бороду и рубаху пьяницы. Его товарищ был намного моложе, может быть даже его сын. Ну-ну, папка плохому не научит. Я пригляделся и узнал в этих двух спящих семейство Моффов, которые уже давно копили деньги на покупку земли в городе. Так держать, господа хорошие. Непроизвольно фыркнув, я привлек внимание владельца трактира, которые уже вымыл пол и заканчивал протирать свободные столы.
- Рановато ты сегодня, Ру. Опять настроения нет? - поинтересовался трактирщик, хотя знал ответ не хуже меня.
- А не все ли ровно? Что у тебя там еще осталось для состоятельного клиента?
- Для состоятельного много чего, но ты тут каким лешим связан, м? - хохотнул он, бросая влажную тряпку через половину зала прямо в ведро с водой.
- А таким, мой дорогой Пъю, что я решил начать новую жизнь!
- Это который раз? Я просто после сорокового со счету сбился, приятель, не серчай.
- А я и не серчаю. - три моих монеты упали на стол. - Ты мне лучше расскажи, друг, Преподобный давно заявлялся?
- Та давненько уже, раз на то пошло. Отлупил пару мужиков, взял сына за шкирку и потянул до хаты, видать. - Пъю улыбался, вспоминая сцену избиения осоловевших алкашей миролюбивым священником.
- Про меня не спрашивал? - я сделал первых добротных глоток
- Да сто лет ты ему всрался, Ру. У него сын спивается с самыми ущербными недоносками округи. Может быть он и спрашивал, когда из Лавея дерьмо выбивал, но я малость не расслышал. Мне еще потом пришлось тащить непутевого драчуна до конюшни.
- Про Лукрецию знаешь? - кружка была уже на половину пуста, хотя я всегда думал что я оптимист.
- А кто же не знает? Убежала, даже хахали ее не знают куда. А я тебе вот что скажу: детвора ее вся заболела, вот она и пошла ведьму искать, авось та поможет. Искала-искала, да и сгинула в лесу со своими детишками. - Пъю поцеловал ноготь большого пальца и перекрестился.
- Ты сам байки придумываешь, иль у тебя есть писари заумные?
- Есытестенно писари, даже меня умным слова поучили! - хохотнул собеседник, хотя мы оба понимали что говорит он вполне разумные вещи. - Говорят уже начали ее хатынку на щепки разбирать, Ру.
- Есытестенно, - ухмыльнулся я, - да так начали, что мне даже пришлось отличную скамейку взять себе на сохранение. Хозяйка же вернется, право слово.
На этой милой ноте наша беседа уплыла в обыденный треск, заливаемый пивом и хохотом. Ближе к высокой луне начали собираться посетители, но людей все еще было маловато. Искоса поглядев в зеркало, которое висело прямо в двери ведущей из зала трактира к комнатам. Из зеркала на меня смотрел пьяными, осоловевшими красными глазами чурбан. Лучшее что было в его жизни — ежедневные пьянки и бессмысленные облака в небе. Разве что во взгляде его не было облаков, только пойло и еще что-то. Я это уже точно видел, вот прямо крутится в мыслях. Очень туго крутится, что вполне ожидаемо после стольких кружек добротного хмеля, пусть начала мне и показалось не слишком вкусно. Погодите-ка, мысли опять уходят, а двойник в зеркале все еще был пьян и низок. Но в глазах что-то блестит. Лоб покрыла испарина, капли пота щекотали за шиворотом. И вот он — момент прозрения! Если бы это только можно было описать на бумаге, но я давно сделал вывод что не всем чувствам суждено побывать даже на холсте. Я узнал двойника, точнее то что увидел в его глазах. На миг я почувствовал себя трезвым как никогда. Может быть лицо и было мое, но в глазах мы видим душу человека, и в тех глазах я увидел не свою душу. Нет, это был мой отец. Чертов алкаш которого я презирал и ненавидел всем сердцем. Помню в детстве когда он приходил домой пьяный и начинал скандалить, то я со слезами на глазах забивался в угол и клялся себе что никогда не буду пить. Вот тебе и клятвы самому себе на своих слезах.
Я резко встал, завалив стул и опрокинув пару кружек. Быстрым шагом я направился к выходу, даже не обращая внимания на возгласы вокруг. Сейчас я чувствовал только злость и разочарование. Вцепившись зубами в язык достаточно сильно, что бы почувствовать солоноватый вкус крови и и услышать характерное звук челюсти, до скрипа кожи и хруста пальцев сжимая кулаки, и слезы бегущие по щекам на десерт. Хмель все еще в моей голове, так что все это происходит словно со стороны. Я направился не к себе домой, а в покинутую лачугу Лукреции. Посреди дороги валялся какой-то паренек, я не сразу узнал в нем сына нашего Преподобного. Когда мои ноги оказались достаточно близко, он с трудом ухватил меня за лодыжку и что-то промямлил. Сейчас то я сожалею, но тогда у меня все было на пике, так что не долго думая сходу ударил ему в лицо свободной ногой. Удар вышел что надо и смачному треску выбитых зубов аккомпанировал заглушенный носком ботинка вопль.
И вот уже стою на пороге покинутого дома. Покинутого законными хозяевами, а значит сейчас там людно как никогда. Зайдя внутрь, бросил угрюмый взгляд на двоих мародеров рассевшихся в кухне, притоптывая окровавленным носком. Один из них потянулся к ножу, но второй остановил его и указал на выход. Когда они оба вышли, мой путь лежал в спальню. Помещение уже было пусты. Ни-че-го. Ничего не осталось, только голый пол да голые стены. Продолжая свой «обход» я заглянул в пустую комнату с запечатанным окном. Тут и так нечего было воровать, зато на полу спал помощник мельника. Мы с ним никогда особо не говорил, только виделись на проповедях. Как и на проповедях, он тихо спал, лишь изредка нарушая гармонию посапыванием да похрапыванием. Я с силой пнул в области почек и, видимо, попал. Сдавленно охнув, он со страхом и замешательством уставился на меня, так что пришлось оправдывать его ожидания. Второй удар уже разогретым ботинком пришелся пареньку прямо между ног, заставив его еще сильнее скрутиться и помянуть Господа нашего, а также Мать его... Или мою, разобрать мне было не досуг. Я обошел его и склонился прямо над головой, ожидая когда он взглянет мне в глаза. И вот этот миг, когда он открыл глаза и наши взгляды пересеклись. Быстро занеся ногу, подошва обуви познакомилась с заплывшим лицом «собеседника». Еще удар. Пятый, шестой... Десятый... Он уже не двигался... Пятнадцатый?... Нога уже болит... Я сбился после тридцать восьмого...
Внезапно пол треснул и мы оба кубарем полетели вниз. Хорошенько хлопнувшись головой о каменные стены спуска, я полетел в мир грез...
***
Мне снилось теплое море. Жаркий летний день, горячий песок и неторопливые облака, которые лишь изредка защищают нас от беспощадного солнца. Беспощадного, но одновременно необходимого. В детстве я любил думать о разных вещах по разному. Море было теплым, хотя по спине пробежал холодок. Я нехотя открыл глаза. Кто-то спал прямо на мне, уткнувшись лицом в мое занемевшее плече. Голова шла ходуном, значит я вчера напил...
Вспомнил. Все вспомнил. Спихнув бездыханное тело я понял что весь в его крови. Или своей? Проверив рукой затылок и убедился что мне тоже досталось. Нет, не били, значит ударился когда падал. И ко всему прочему эта вонь, она была невыносима. Сколько я тут пролежал, раз уж бедолага начал так смердеть? Сверху ни единого лучика я не наблюдал, значит не слишком долго мы тут прохлаждаемся. Поднявшись до меня дошло что это не холодный под стекает по спине. Лужа крови вполне понятно говорила нам о том, что моему второму пилоту настал конец. В животе словно пробежался ледяной паучок. Я сглотнул, но меня тут же скрутило и я оставил бедняге на прощанье мой обед и восемь добрых кружек пива. Звук блюющих салаг после первой битвы — это было что-то вроде развлечения нашего знаменосца. Сейчас бы он посмеялся вдоволь, вот только мне что-то ничерта не до смеха. Все ровно сколько мертвецов ты видел, они всегда будут пугать. Вот и сейчас, да еще это дерьмовое пиво и вонь. Вот только даже сейчас было кое-что, что настораживало меня. А именно — вонь. Так смердят трупы которые уже хотя бы пару деньков пролежали, а этот еще теплый.
Я побрел вглубь погреба. Хоть глаза мои более-менее привыкли к темноте, отказывать в удовольствии ощупывать влажные холодные стены я не стал. Казалось что темнее уже некуда, но погреб продолжал меня удивлять. Сделав еще пару шагов я понял что это тупик, а вот по левую руку от меня было само хранилище. На полках виднелись очертания каких-то банок, под стенкой стояли целые мешки. Любопытство взяло верх, и я сделал осторожный шаг к мешку. Но не настолько осторожный... Споткнувшись, инстинктивно ухватился за полку. Звон битых банок эхом отправился к выходу, заглушая мой собственный мат. Внимательно глядя под ноги, я заметил какой-то силуэт. Похоже это человек. Присев, я понял что это ребенок. Рядом лежали еще двое, не намного больше его. Трое мертвых детей которые уже несколько дней тут прохлаждаются. Взглянув на ряд мешков, я приметил еще что-то. Похоже на человека, но больше этих бедолаг. Подойдя ближе я понял чем именно это тело отличалось. Да, это наверняка была покойная Лукреция, а на земле — ее не менее покойные дети, вот только она сжимала что-то в вытянутых перед грудью руках. Меч. В глазах поплыло, и меня бы наверняка опять стошнило, если бы было чем. Зато слез хватало.
\\\*
Солнце уже скоро должно было появиться из-за горизонта. Хотя мне оно тогда еще не нужно было. Я стоял, привычно облокотившись о загнанную в землю лопату, глядя как языки пламени уверенно обхватывают чертову лачугу. Все еще тяжко дыша и вытирая рукавом бисер пота со лба, я продолжал наслаждаться зрелищем. Да, четыре могилы за раз — это не книги писать (по крайней мере тогда я так думал, сейчас же все иначе). Огонь уже охватил большую часть крыши, задорно треща. Люди с округи уже начали копошиться, а значит мне пора в путь. Бросив прощальный взгляд в пламя, я жизнерадостно улыбнулся. В том пламени я увидел свое отражение, вот только я не забыл что этот двойник — лишь детский кошмар, который я пережил. И который никогда не воскрешу. Закинув меч на плече я со всех ног побежал. Я бросил все что было, и гори огнем душа моя.
И форматирование пошло по пиздец.
Кое-как привел в читабельный вид.
