Торопиться. Куда ей так лететь? Эта туча заметно обгоняла своих соратников, скрылась за далекими холмами. Как же эти облака напоминают мне людей. Одни плавно плывут по небу, другие же летят быстрее, возможно думают что идут против течения. В конце-концов все вы закончите одинаково, а потом начнете опять. Вон та похожа на два растопыренных пальца взрослого человека: длинные, худощавые и малость крючковаты. Минута прошла, и они уже напоминают короткие пухлые пальцы младенца. Но как была темной, так и осталась. А прошлой весной собрались, бушевали, и водоворотом обрушились на землю, вырывая и деревья с корнями, и крыши с жильцами.
Но опять я засиделся, а робота никуда не делась. Было свежее, слегка морозное утро. Пахло дождем, когда я направился к умывальнику. Из зеркала на меня смотрел мужчина лет тридцати, с каштановыми волосами и голубыми глазами. Легкая щетина, пара царапин на щеках. Все тот же человек, что и десять лет назад. А может и десять лет вперед, посмотрим. Холодная вода прогнала остатки дремы, и придала шагам уверенности. Стряхнув с ботинок комки грязи, бодро зашагал со двора к храму, поглядывая на облако, которое плавно летело в сторону того же храма. Может ты и есть то облако, которое все зовут Рудигер, простой землекоп из какой-нибудь простой облачной деревни, а точнее сказать – дыры.
Через десять минут я уже был на пороге храма Ги. Высокое, на первый взгляд, сооружение из камня. На округлой верхушке свисал шар на цепи, который напоминал солдатский цеп, которым они лихо ломали черепа как и противника, так и свои собственные. Ветер покачивал его из стороны в сторону уже не один десяток лет, и столько же будет. Проповедь уже началась, за дверью монотонный и хриплый голос преподобного опять рассказывал про призмы, душу и прочее. Я тем временем достал метлу, и принялся вычищать порог, потом дошел до крипты, которая была, грубо говоря, в подвале. Спустился и принялся выметать, держа подсвечник в левой руке, ухватив метру правой рукой и прижав ее к себе локтем. Паутина потрескивала, когда пламя свечи добиралось до нее, пауки мигом убегали по углам, где и представали перед судом метлы за несовершенные злодеяния. Протирая бальзамы и мази для мертвых, насвистывал старого-доброго «Пьяного матроса». Хм, это еще что? На одном из флаконов были следы от пальцев. Зеленый, это что у нас там было? Старая надпись была настолько засаленна и затерта, что даже если бы я и умел читать — я бы все ровно не узнал. Наверняка преподобный опять тут на хмельную голову искал мою вишневую настойку. Ах, если бы он только знал про достающийся блок возле северного гроба.
Самодовольно улыбаясь, я закончил еженедельную уборку крипты, и отправился на свежий воздух. Прихожане уже шли работать. Их ждало поле, и будет ждать их детей, и детей их детей. Никуда им не деться от этого, как и мне от этой метлы. В мою сторону они даже не смотрели, в отличии от преподобного. Ох черт, этот взгляд я знаю. Опять он опрокинул ночной горшок. Не было печали, как говорится.
- Утро доброе, Руди. Вижу ты уже занялся чисткой, и это правильно. Я всегда видел в тебе трудолюбивого славного мужика. Теперь приберись в здании, и в моих покоях, любезный Руди. - прохрипел преподобный, неотрывно смотря в мои глаза. Главное — дышать носом, тогда точно не учует. - Я знаю что ты вчера заглядывал в таверну, - прочел мои мысли, старый черт. - но сегодня я не буду упрекать тебя, просто делай свою работу. А потом отправляйся к Лукреции, у нее третий сын ночью умер. Не забудь тряпки.
- Хворь опять добралась до детей? - пробубнил я, хотя и сам знал ответ.
- А она никогда от них и не отходила. Женщина, быть может, будет не в себе. Ты знаешь что делать. - продолжил преподобный, но теперь его хрип напоминал шипение какой-нибудь морской твари.
- Знаю, преподобный, знаю. Надеюсь у вас есть еще кофе?
- Отчего же ему не быть? - кивнул собеседник, махнув рукой в сторону двери в храм.
Я вымел храм, отмыл содержимое души преподобного, и по совместительству его ночного горшка, с пола его комнаты. Скромная комната, если ее можно так назвать. Без окон, одна дверь, которая только и держится на благословении Ги, один подсвечник, полностью залитый воском, тумба на которой он стоит тоже была украшена каплями воска. Чего это ему не спалось? Один гобелен пророка Корвина, который выглядел хуже половика в публичном доме, и конечно же кровать. Кровать была что надо — двухместная, опрятно застелена, чистые простыни, добротно набитый матрас и ухоженные подушки. А тот факт, что она тут стояла впритык к трем стенам — это было уже мелочью. Да и неясно было, каким же образом худощавый ее сюда засунул – в дверной проем она навряд пролазила.
Заварив крепкого кофе, уселся на ступеньках порога и неторопливо сделал первый глоток, глядя на дом Лукреции. Женщина была сомнительных нравов: семеро детей; три мужчины которые навещают ее по разным дням, да и едут из соседних сел; два быка и одна корова. Хотя нет, детей уже четверо. Плюс одного загнали на службу армии. Выходит трое. Значит когда я приду за телом, на меня набросится сумасшедшая блондинка, лет пятидесяти, и три ее сына. Да и все еще, наверняка, болеющие. А лупить то их не хочется, и осмотреть себя за милую душу не дадут. Как бы еще мужиков своих не натравила, гадюка.
Допив кружечку, я поставил ее на место и, закинув в телегу маску, дубину и покрывало, отправился к пункту назначения, провожаемый взором преподобного. Чего уставился, коршун? Поди уже заждался падаль к столу, или что ты там с мертвыми детьми делать вздумал. И как бы не старался я гнать грязные мысли про Преподобного и его увлечения, отвлечь меня смогло только небо, а точнее его постоянные кочевники. Только посмотрите, облако опять летит мне в след к дому горестной матери. Облако было кучерявым, белым, постепенно расплывающимся. И внутри у меня тоже все расплывалось. Нет, не от мертвого ребенка, просто кофе у преподобного был на редкость дерьмовым. К детям уже давно привык, такой у нас мир – дети гибнут, кофе ужасный, мужики читать не умеют, только и делают что землю насилуют, кабаки опустошают да на облака глядят.
Но опять я засиделся, а робота никуда не делась. Было свежее, слегка морозное утро. Пахло дождем, когда я направился к умывальнику. Из зеркала на меня смотрел мужчина лет тридцати, с каштановыми волосами и голубыми глазами. Легкая щетина, пара царапин на щеках. Все тот же человек, что и десять лет назад. А может и десять лет вперед, посмотрим. Холодная вода прогнала остатки дремы, и придала шагам уверенности. Стряхнув с ботинок комки грязи, бодро зашагал со двора к храму, поглядывая на облако, которое плавно летело в сторону того же храма. Может ты и есть то облако, которое все зовут Рудигер, простой землекоп из какой-нибудь простой облачной деревни, а точнее сказать – дыры.
Через десять минут я уже был на пороге храма Ги. Высокое, на первый взгляд, сооружение из камня. На округлой верхушке свисал шар на цепи, который напоминал солдатский цеп, которым они лихо ломали черепа как и противника, так и свои собственные. Ветер покачивал его из стороны в сторону уже не один десяток лет, и столько же будет. Проповедь уже началась, за дверью монотонный и хриплый голос преподобного опять рассказывал про призмы, душу и прочее. Я тем временем достал метлу, и принялся вычищать порог, потом дошел до крипты, которая была, грубо говоря, в подвале. Спустился и принялся выметать, держа подсвечник в левой руке, ухватив метру правой рукой и прижав ее к себе локтем. Паутина потрескивала, когда пламя свечи добиралось до нее, пауки мигом убегали по углам, где и представали перед судом метлы за несовершенные злодеяния. Протирая бальзамы и мази для мертвых, насвистывал старого-доброго «Пьяного матроса». Хм, это еще что? На одном из флаконов были следы от пальцев. Зеленый, это что у нас там было? Старая надпись была настолько засаленна и затерта, что даже если бы я и умел читать — я бы все ровно не узнал. Наверняка преподобный опять тут на хмельную голову искал мою вишневую настойку. Ах, если бы он только знал про достающийся блок возле северного гроба.
Самодовольно улыбаясь, я закончил еженедельную уборку крипты, и отправился на свежий воздух. Прихожане уже шли работать. Их ждало поле, и будет ждать их детей, и детей их детей. Никуда им не деться от этого, как и мне от этой метлы. В мою сторону они даже не смотрели, в отличии от преподобного. Ох черт, этот взгляд я знаю. Опять он опрокинул ночной горшок. Не было печали, как говорится.
- Утро доброе, Руди. Вижу ты уже занялся чисткой, и это правильно. Я всегда видел в тебе трудолюбивого славного мужика. Теперь приберись в здании, и в моих покоях, любезный Руди. - прохрипел преподобный, неотрывно смотря в мои глаза. Главное — дышать носом, тогда точно не учует. - Я знаю что ты вчера заглядывал в таверну, - прочел мои мысли, старый черт. - но сегодня я не буду упрекать тебя, просто делай свою работу. А потом отправляйся к Лукреции, у нее третий сын ночью умер. Не забудь тряпки.
- Хворь опять добралась до детей? - пробубнил я, хотя и сам знал ответ.
- А она никогда от них и не отходила. Женщина, быть может, будет не в себе. Ты знаешь что делать. - продолжил преподобный, но теперь его хрип напоминал шипение какой-нибудь морской твари.
- Знаю, преподобный, знаю. Надеюсь у вас есть еще кофе?
- Отчего же ему не быть? - кивнул собеседник, махнув рукой в сторону двери в храм.
Я вымел храм, отмыл содержимое души преподобного, и по совместительству его ночного горшка, с пола его комнаты. Скромная комната, если ее можно так назвать. Без окон, одна дверь, которая только и держится на благословении Ги, один подсвечник, полностью залитый воском, тумба на которой он стоит тоже была украшена каплями воска. Чего это ему не спалось? Один гобелен пророка Корвина, который выглядел хуже половика в публичном доме, и конечно же кровать. Кровать была что надо — двухместная, опрятно застелена, чистые простыни, добротно набитый матрас и ухоженные подушки. А тот факт, что она тут стояла впритык к трем стенам — это было уже мелочью. Да и неясно было, каким же образом худощавый ее сюда засунул – в дверной проем она навряд пролазила.
Заварив крепкого кофе, уселся на ступеньках порога и неторопливо сделал первый глоток, глядя на дом Лукреции. Женщина была сомнительных нравов: семеро детей; три мужчины которые навещают ее по разным дням, да и едут из соседних сел; два быка и одна корова. Хотя нет, детей уже четверо. Плюс одного загнали на службу армии. Выходит трое. Значит когда я приду за телом, на меня набросится сумасшедшая блондинка, лет пятидесяти, и три ее сына. Да и все еще, наверняка, болеющие. А лупить то их не хочется, и осмотреть себя за милую душу не дадут. Как бы еще мужиков своих не натравила, гадюка.
Допив кружечку, я поставил ее на место и, закинув в телегу маску, дубину и покрывало, отправился к пункту назначения, провожаемый взором преподобного. Чего уставился, коршун? Поди уже заждался падаль к столу, или что ты там с мертвыми детьми делать вздумал. И как бы не старался я гнать грязные мысли про Преподобного и его увлечения, отвлечь меня смогло только небо, а точнее его постоянные кочевники. Только посмотрите, облако опять летит мне в след к дому горестной матери. Облако было кучерявым, белым, постепенно расплывающимся. И внутри у меня тоже все расплывалось. Нет, не от мертвого ребенка, просто кофе у преподобного был на редкость дерьмовым. К детям уже давно привык, такой у нас мир – дети гибнут, кофе ужасный, мужики читать не умеют, только и делают что землю насилуют, кабаки опустошают да на облака глядят.
7
